подписка

ЗЕМЛЯНКА НАША — В ОДИН НАКАТ…

8 мая 2014 | Комментарии к записи ЗЕМЛЯНКА НАША — В ОДИН НАКАТ… отключены

Память о былом

хлебЗемлянки известны с древнейших времен — с эпохи верхнего палеолита. Но они оказались востребованными и в прошлом столетии, известном двумя мировыми войнами и крупнейшими достижениями в науке и технике, — вспомним хотя бы первый полет нашего соотечественника Ю.А. Гагарина в космос. 

Бывают землянки покапитальнее — в три наката, даже с обогревом («бьется в тесной печурке огонь») – для воинов. А землянки попроще, в один накат, часто использовали труженики полей. Кстати, приземистые, глинобитные крестьянские хатенки на два окна, «застекленные» бычьим пузырем, также именуются землянками. Вот откуда, а не только из «Шинели» Н.В. Гоголя, мы все вышли.

Много разных земельных сооружений было построено в годы Великой Отечественной войны, да и после изгнания оккупантов, в условиях послевоенной разрухи. Существовали землянки и в нашем донском краю. Об одной из них, в один накат, о том, где и зачем ее сделали в одном из хозяйств нашего района, пойдет речь сегодня. И здесь без того, чтобы не заглянуть в прошлое, не обойтись.

До войны в станице Семикаракорской было два крупных коллективных хозяйства — колхозы земледельческий «Парижская коммуна» и рыболовецкий «Красный Октябрь». В них была занята большая часть трудоспособного населения – мужчин и женщин.

Работали ударно, умели и культурно отдыхать. Дети все поголовно учились в школе, были октябрятами, пионерами, комсомольцами. Ходили в турпоходы, в кино, занимались активно физкультурой и спортом. Бесплатно ездили в пионерлагеря, хорошо питались и одевались. Строили жилье и постепенно переходили из землянок во флигели и курени. Жизнь при всех трудностях была, как поется в песне, «счастливой и прекрасной, но… внезапно грянула война».

Указом Президиума Верховного Совета СССР с 23 июня 1941 года объявили мобилизацию военнообязанных лиц 1905-1918 годов рождения, а на территории 14 военных округов нашей страны ввелось военное положение. Почти все мужчины в возрасте 23-36 лет обоих колхозов станицы попали под этот указ.

Вскоре, в самый разгар сельскохозяйственных работ, в огромном колхозе «Парижская коммуна», в котором работали и мои родители, стал ощущаться острый дефицит рабочей силы. Женщины и подростки не успевали в оптимальные сроки проводить на полях уходные работы, и земля стала на больших площадях зарастать сорной травой.

Вот тогда-то районный земельный отдел (райзо) нарезал рыбколхозу «Красный Октябрь» несколько сотен гектаров земли, изъяв ее из севооборота у колхозов «Парижская коммуна» и имени Кагановича (хутор Кузнецовка). После этого рыбколхоз, создав цех растениеводства, стал не только ловить рыбу, но и выращивать зерновые культуры, овощи, бахчевые, а женская бригада – виноград.

Фашистские оккупанты нагрянули в станицу в конце июля 1942 года. Под их гнетом колхоз «Парижская коммуна», сменив название на «Хлебороб», влачил жалкое существование. Немцы не столько управляли, сколько грабили. Колхозники работали неохотно, из-под палки и плетки – только ради того, чтобы прокормить себя и семьи.

Рыбколхоз «Красный Октябрь» также перестал быть «красным», превратился в одну рыболовецкую бригаду, во главе которой немецкая управа поставила опытного рыбака казака Трофима Щербакова. Рыбаки промышляли в основном в Тихом Дону. Рыбы — осетровых, сазана, сома, чебака, сулы, рыбца и прочей — было в реке тогда немало. Немцы и полицейские постоянно наведывались к рыбакам, следили строго, чтобы весь улов поступал в рыбзасол, особенно осетровые. Сами оккупанты и их приспешники брали рыбы без меры.

Шел октябрь 1942 года. Однажды рыбаки не отвезли выловленную огромную (до 200 кг) белугу на пристань, чтобы отправить плашкоутом в Ростов, а разделив добычу на части, забрали себе. Но об этом случае (не без помощи «стукача») стало известно комендатуре, сразу же последовало возмездие – всем рыбакам прямо на берегу Поречной тони всыпали по пять плетей, а бригадиру Трофиму – 20. Еле живого привезли его полицейские домой… Но от работы не отстранили – кадров не хватало.

За время оккупации отделение растениеводства рыбколхоза практически перестало существовать – не сжали даже то, что было посеяно весной, осталась невырытой картошка. В ноябре-декабре 1942 года сложилась тревожная обстановка. Это была жизнь в неведении того, что и где происходит.

Освободившись от немецких школьных оков (почти все знакомые ребята побросали учебу), как по какой-то команде свыше, подростки стали заниматься сбором трофейных снарядов, мин, запалов, бутылок с горючей смесью. Разряжали боеприпасы; кидали в коряги, как будто в немецкие танки, бутылки с «горючкой», поджигали их. И гибли, как на войне: четыре пацана были убиты за те годы, 25 ранены.

Познать хотели дух войны ребята:

Снаряды разряжали, мины и гранаты —

И гибли от осколков, как на войне солдаты.

Простите, люди, их — они не виноваты…

Темными декабрьскими ночами над станицей пролетали немецкие бомбардировщики и истребители (мы их по звуку различали). Они летели с запада на восток, куда-то в сторону Сталинграда. А по утрам бесстрашно тарахтели наши «кукурузники», они направлялись тоже на восток, наверное, в сторону Котельниково и дальше. Туда, где схлестнулись наши воины-гвардейцы с фашистами группы немецкого генерала-фельдмаршала Манштейна, остановили в степи танки генерала Гота, пытавшиеся прорваться к окруженным в г. Сталинграде войскам генерала Паулюса.

Это была решающая схватка с фашистской армадой. Наши войска в Сталинградской битве надломили мощь гитлеровской военной машины. Первыми побежали румыны (уже во второй раз), мы поняли: — значит, наши близко. Освобождение пришло 4 января 1943 года.

После оккупации рыбколхоз был в полуразрушенном состоянии. Контора, клуб на 100 мест, амбар, кузница, коровник и конюшня нуждались в восстановлении. Сохранились также две волокуши, много раколовок, два баркаса и дуб (большая лодка), другие рыболовные снасти. Был один колесный трактор НАТИ (неисправный), четыре трехлемешных плуга, бороны, три ребристых катка, три подводы (возилки и разводы), дрожки и двуколка.

Главным достоянием, конечно, считались 12 пар больших рабочих быков. Их колхозники в самом конце оккупации ночью угнали в манычские камыши и там, в трех километрах от хутора Моисеенского Мартыновского района, ухаживали за ними, а в январе 1943 года быков пригнали обратно.

Трудовой коллектив хозяйства насчитывал менее ста человек. В основном это были женщины и несколько мужчин, оставшихся в тылу по брони. Шел активный прием в рыбаки и в отделение растениеводства взрослых работников и подростков. В один из январских дней 1943 года (было это вскоре после Рождества) пошел и я поступать на работу в рыбколхоз, где уже трудились мои друзья Толя Ковалев, Миша Булохов, Володя Лобов, Коля Свирякин, Федя и Жора Щербаковы.

На заседании правления рыбколхоза председатель Василий Прохорович Литвинов, ознакомившись с моим заявлением, спросил: «Сколько тебе лет? Сколько окончил классов и почему не хочешь учиться?»

— Мама говорила, что мне будет в июле четырнадцать, — ответил я. – У меня за плечами уже 6 классов, как-нибудь потом будем учиться, а теперь какая учеба? Идет война, отец где-то воюет, бабушка и дедушка уже старенькие. Сестра Рая будет ходить в школу, ей нужно закончить 10-й класс… Одной маме трудно будет прокормить такую большую семью.

Да разве я один такой? Вон, посмотрите, все ребята и девчата рвутся на работу! А когда закончим бить врага, тогда пойдем учиться.

— Кем хочешь работать? Что умеешь делать? – спросил член правления Дмитрий Евсеевич Бережной.

Я ответил, мол, куда пошлют, там и буду работать: «Могу ухаживать за животными, кормить, поить их, чистить базы. А еще могу косить, сгребать, копнить и скирдовать сено. С дедушкой из лукошка сеял жито. Быков могу запрягать и скакать на лошади…».

И тут член правления, мой сосед — рыбак, весельчак и балагур дядя Вася Паршин — то ли шутя, то ли всерьёз задал вопрос: «Володей, ты вот живешь сейчас в добротном казачьем курене, у тебя кровать есть, бабушка и кот под боком, а в рыбколхозе станешь жить в холодной землянке в чистом поле (мы ее скоро достроим). Там будешь мерзнуть, кормить вшей и блох. Тебя это не пугает?»

— А я что, один там жить буду? — спрашиваю.

— Нет, со своими друзьями. И девчата будут там.

— Не пугает, дядя, — ответил я.

— Довольно, будя! – заулыбались правленцы. – Это то, что надо. Даем «добро».

— Принимаем тебя, Владимир, в отделение, где выращивают хлеб, — сказал председатель правления. – А пока, в стойловый период, будешь работать скотником. Весной, в марте, вместе с другими поедешь в поле – бороновать, сеять хлеб, косить, пахать. Жить придется в землянке. За работу учетчица будет начислять от 0,5 до 1,5 трудодня (в зависимости от того, как поработаешь), на которые потом выдадут продукты и зерно. Понятно?

— Да, — был мой ответ.

Так началась моя работа «по-взрослому»: ухаживал за быками – кормил, поил, чистил их от «ляпов», убирал навоз…

Еще в конце февраля 1943 года установилась теплая, с ветерком погода (так называемые «февральские» окна), она сохранялась и в середине марта. Мы выехали в поле. Хорошо запомнилось, как впервые запрягал быков. По команде «Ши!» мои быки вставили шеи в ярмо, которое я быстро замкнул с двух сторон занозами. На быках сгребал бурьян (донник) высотой в рост человека. Восемью агрегатами быстро очистили 100 гектаров под посев ярового ячменя. Нагребли огромную кучу бурьяна, хотели сжечь, но передумали – землянку-то чем топить?

Пока мы очищали и рыхлили поле, плотники рыбколхоза приступили к оборудованию полевого стана на крутом берегу речки Паршевки — на том месте, где Сал, пронеся свои соленые воды почти 800 километров, отдает их в виде водопада в русло пресного Дона.

Первым делом начали рыть углубление под землянку. По замыслу строителя Семена Уварова, она должна быть с одним накатом из дубовых бревен, размером пять на четыре метра, с нарами вдоль стен (справа — для мужчин, слева — для женщин). Одновременно в ней должны были разместиться не менее 30 человек.

На полевом стане печник Петр Скандилов вел кладку кирпичной печки-грубки, а часть колхозников занялась планировкой площадки под будущий ток диаметром десять метров недалеко от землянки. Он был нужен для обмолота урожая ребристыми катками.

Февральские и мартовские погожие «окна» были кратковременными, то и дело шли холодные, злые дожди. Но в начале апреля установилась хорошая погода — можно было приступать к севу. Правление рыбколхоза, пошарив по своим «сусекам» и не без помощи «парижан» (колхоз «Парижская коммуна»), наскребло ярового ячменя на весь посевной клин. Но чем и как сеять?

Поскольку ни трактора, ни сеялки не было, решили сеять вручную. Из райзо приехал «специалист» по ручному севу Александр Наметышев. Вместе с колхозным бригадиром (он же агроном) Д. Бережным выбрали на месте несколько сеяльщиков, провели с ними практические занятия, сделали необходимые расчеты по норме высева семян, назначили день сева.

А 2 апреля 1943 года с рассветом, загрузив в две подводы-разводы зерно, мы выехали в поле на быках, управляли которыми Маша Дахнова и Тая Димитрова. С собою взяли весы, пудовую гирю, две бороны, сажень… Еще раньше к месту сева на председательских дрожках доставили сеяльщиков.

Поле, очищенное от сорной растительности (100 га), разделяла на две части шириной по 500 метров грунтовая дорога. По этой дороге могли передвигаться подводы и люди, на ней производилась заправка и дозаправка зерном корзинок сеяльщиков, нужна она была и в противопожарных целях. Длина гона – 1000 метров, ширина захвата сеяльщиками — 10 метров, значит, за один «рейс» засевался один гектар. За 10 часов работы в день – 10, за 10 дней – 100 гектаров (теоретически).

И вот по команде бригадира Дмитрия Евсеевича пятеро сеяльщиков построились на поле в шеренгу. У всех через плечо лямки, к которым закреплены плетеные из лозы корзинки, наполненные зерном – первоначально по пуду (16 кг).

На флангах, как маркеры (указатели линий), стояли оставшиеся по брони в тылу рыбаки-мужчины И. Щербаков и Н. Литвинов, а между ними через каждые два метра — Ф. Щербаков, В. Лобов и я. Все трое – четырнадцатилетние крепыши, которые к тому времени в часы досуга легко справлялись обеими руками с двухпудовой гирей (32 кг), а однопудовку и грузом-то не считали.

Подъехали на конных дрожках председатель и парторг. Кучером был тринадцатилетний Коля Свирякин. Председатель, поздравив всех присутствовавших с началом сева, сказал, что эту «стогектарку» нужно посеять за десять дней – время, мол, торопит. Да посеять надо так, чтобы вырастить стопудовый урожай с каждого гектара и сдать фронту не меньше ста тонн ячменя для донских боевых скакунов.

Парторг (он же бригадир рыболовной бригады) И.Д. Садчиков кратко сообщил, что наши наступают и бьют врага, а Америка и Англия всячески затягивают открытие второго фронта в Европе, шлют по ленд-лизу (в долг) продовольствие. Зачастую заморские продукты поступают недоброкачественные, поэтому нам самим нужно сеять хлеба побольше, картошки и овощей, ловить рыбы и снабжать Красную Армию.

Затем комсорг Клава Маркина установила на палках плакат «Слава хлеборобам!». Убедившись, что все готово, беспартийный бригадир, парторг и партийный председатель колхоза, одновременно взглянув на небо, сказали: «Ну, с Богом!»

И мы пошли…. Набирали зерно в ладони, потом их поднимали вверх и резким движением, с разворотом вниз и вперед, разбрасывали зерно на два метра вперед и на столько же — по сторонам. Все подростки очень волновались (какая ответственность!), от того дрожали руки, тряслись «поджилки», мы постоянно останавливались, чтобы убедиться – нет ли огрехов при посеве? И если таковые были, то тут же устраняли брак – подсеивали, но так, чтобы не допустить перерасхода зерна.

Ходили мы в тяжелых кирзовых сапогах, натирая мозоли. Через полчаса, израсходовав весь запас зерна (80 кг на пятерых сеяльщиков), мы были на разграничительной линии – на дороге, где нас уже ожидали подвозчицы зерна Маша и Тая да весовщик С. Чулков с гирей-пудовкой и корзиной. И вот следующая порция зерна распределяется по нашим корзинкам. Впереди – второй отрезок пути в 500 метров.

В среднем за один час проходили один километр, засевали один гектар, расходовали 160 кг ярового ячменя. Но ведь мы зерно посеяли не в землю, а по её поверхности. Как же заделать семена в почву на глубину четыре-пять сантиметров? Решили делать это с помощью борон.

Шустрый паренек, тринадцатилетний Толя Ковалев, с трудом надев на шеи огромных быков-«зенитчиков» ярмо, прикрепил к нему дышло с раструбом на конце, прицепил две узкозубчатые бороны и – «цоб-цобе!» — стал погонять быков и бороновать, заделывать зерно в землю. Дело спорилось.

Вечерело, когда мы оказались наконец-то на полевом стане. Там возле печки-горнушки хлопотала кухарка Махора Вифлянцева, а из огромного чугунка пахло чем-то очень вкусным.

Землянка в один накат была еще без крыши, то есть без земляной насыпи в полметра, но труба печки-«буржуйки» была выведена наружу, и из нее шел дым. На нарах-лежаках можно было отдыхать, так как скотники Миша Сидоров и Женя Фролов заранее привезли из колхозного сенника полвоза сена и соломы и расстелили толстым слоем. Для отпугивания блох положили ветки сухой пахучей белой полыни.

Не спеша, с аппетитом ели уху из стерлядок (рыбаки по случаю сева постарались), кашу пшенную запили взваром из сухофруктов. И, не снимая одежды и обуви, отправились спать на нарах-лежаках: мужчины и пацаны — направо, женщины и девчата — налево. Молодая женщина Клава Поцелуева, птичница, топила бурьяном печку-«буржуйку», тихо напевала: «Поехал казак на чужбину далеку на верном коне на своем боевом». Она пела своим ангельским голосом (позже мы узнали от музыкантов, что у нее — колоратурное сопрано) казачью песню и, наверное, вспоминала мужа-казака, от которого больше года не было никаких известий. После пения Клавы девчонки еще раза два хихикнули, что-то обсуждая и обустраиваясь, но вскоре все заснули крепким сном.

Утром на дворе было тихо и тепло. Учетчица Маша Михалкина сообщила, мол, вчера сеяльщики и бороновальщик заработали по два трудодня, а остальные, кто принимал участие в севе, по полтора. Воодушевленные этим сообщением, мы опять встали шеренгой, лицом на восток, заправили корзинки зерном – и отправились в путь. Через десять дней засеяли и забороновали все 100 гектаров.

Позже пошли посмотреть, что же происходит там, на первом гоне. И увидели, что на поле уже появились ровными строчками всходы ярового ячменя. Как же мы радовались этим островерхим росточкам, тянувшимся из земли к солнцу! Это была радость души и сердца. Казалось, что вокруг нас тишь и благодать, что все хорошо, а ведь где-то гремела война…

Потом был сев пшеницы, ржи и проса таким же способом; посадка кукурузы под плуг. Затем пришла пора косовицы трав, уборки урожая, обмолота его на току, подъема зяби. Редко приходилось ночевать дома, а больше в землянке.

…Прошло немало лет с той поры, но память о ней отзывается по-доброму. Наверное, потому, что землянка спасала от холода и зноя, от буранов и ливней, от накопившейся усталости. В ту пору зарождались основы коллективизма, взаимопонимания и взаимовыручки. Возникала и объективно формировалась крестьянская жилка – любовь к земле, родному краю, к Родине. Мы, подростки, познавали жизнь и почем фунт лиха.

А может, землянка в один накат на берегу речки Паршевки (были и другие) дорога мне и тем, что в ней постоянно пахло «кумарином» — царил запах подсохшего свежего сена? Или, как осенью 44-го, к нам в землянку забилась – видимо, на запах кухаркиной курицы — маленькая лисичка (мы прозвали ее Лизой), которую кормил мышами сивый кот Мишун. Не забыть и то, как отпраздновали (были сухое вино с рыбацких садов и концерт) день урожая по случаю намолота 120 тонн ячменя.

А еще тем дорога мне землянка, что однажды в ней (мне тогда было 15) девочка в белой косынке тихо сказала в ответ: «Да, да… Люблю!»

Спустя десять лет она стала моей женой. Шел тогда 1954 год. Это было начало нового этапа жизни, но, как говорится, это совсем другая история.

В. ЩЕРБАКОВ,

г. Семикаракорск.


Комментарии

Комментарии закрыты.

Имя (обязательно)

Email (обязательно)

Ваш комментарий